Экономика, где месторождения ходят ногами

Месторождение, которое ходит ногами

У сырьевого актива есть свойство, которое экономисты долго считали скучным: он лежит там, где лежит. Нефть не эмигрирует. Медь не выбирает юрисдикцию с лучшим налоговым режимом. Уран не подаёт документы на визу. Поэтому конкуренция за недра всегда была конкуренцией за территорию.

С человеческим капиталом всё иначе. Талант – единственный экономический ресурс, который сам решает, где ему находиться. Его нельзя национализировать, огородить забором и почти невозможно удержать силой. Страна может владеть месторождением, но не человеком – она может лишь выиграть за него конкуренцию.

Масштаб перемены измерим. По расчётам Всемирного банка в докладе "The Changing Wealth of Nations 2024", человеческий капитал – приведённая стоимость будущих заработков рабочей силы – составляет 60% совокупного богатства планеты и остаётся крупнейшим активом во всех группах стран. Не заводы, не месторождения. Люди.

В корпоративном мире сдвиг ещё резче. По оценке компании Ocean Tomo, много лет считающей структуру стоимости индекса S&P 500, в 1975 году материальные активы составляли 83% рыночной капитализации, а к концу 2025-го около 92% приходится на нематериальные – знания, программное обеспечение, бренды, интеллектуальную собственность. Оценка частной фирмы, а не биржи, и методика обсуждаема, но направление движения сомнений не вызывает.

В январе 2026 года Институт здоровья McKinsey совместно со Всемирным экономическим форумом выпустил доклад "The Human Advantage" ("Человеческое преимущество"), введя в оборот понятие brain capital (мозговой капитал) – совокупность когнитивного здоровья и навыков населения. По оценке авторов, развёртывание уже существующих решений способно дать до $6,2 трлн накопленного прироста мирового ВВП к 2050 году.

Обратите внимание на формулировку: речь не о том, чтобы научить людей новому, а о том, чтобы они сохранили работоспособность мозга. Человеческий капитал описывают языком, которым обычно описывают износ оборудования.

Почему "данные – новая нефть" оказалось ошибкой

Тезис о данных как новой нефти был красивым, но экономически неверным.

Баррель можно сжечь один раз. Один и тот же массив данных одновременно используют тысячи компаний, и он от этого не убывает. А ресурс, который не заканчивается и легко копируется, не приносит устойчивого дохода владельцу – он превращается в инфраструктуру вроде электричества: без неё нельзя, но и преимущества она не даёт. То же происходит с алгоритмами: модели с открытым кодом сокращают разрыв между лидерами и догоняющими.

Дефицитным остаётся третий элемент – люди, способные поставить задачу, оценить результат и взять ответственность за решение в условиях неопределённости.

Цена одной головы

Летом 2025 года, по сообщениям СМИ и словам главы OpenAI Сэма Альтмана, компания Meta предлагала его сотрудникам подписные бонусы в $100 млн. Meta это публично отрицала: технический директор Эндрю Босворт заявил, что такие суммы обсуждались лишь для единичных руководящих позиций. Кто прав в деталях, со стороны не установить. Но сама дискуссия о девятизначных пакетах для отдельных исследователей – новая реальность: медианная зарплата инженера по машинному обучению в США в 2025 году была около $175 тыс.

Государства ведут ту же войну миграционной политикой. В сентябре 2025 года США ввели сбор $100 тыс. за новые заявки на визы H-1B (рабочая виза США для специалистов высокой квалификации); 8 июня 2026 года судья Лео Сорокин признал его незаконным налогом, но 12 июня приостановил решение на время апелляции – на момент подготовки материала сбор действует. Канада отреагировала мгновенно: приём 380 тыс. постоянных резидентов ежегодно в 2026–2028 годах и $1,2 млрд на привлечение более 1000 исследователей. Одна страна повышает издержки входа – другая строит на этом рекламную кампанию.

Казахстан: деньги есть, люди текут

В индексе человеческого капитала Всемирного банка HCI+ (Human Capital Index Plus, расширенный индекс, учитывающий не только школьный возраст, но и занятость взрослых) Казахстан набрал 230 баллов из 325 и занял 42-е место среди 161 страны по итогам 2025 года, поднявшись на 13 позиций. Страна опережает Китай (218) и лидирует в Центральной Азии: Кыргызстан – 198, Узбекистан – 170. Каждый балл HCI+ соответствует примерно 1% ожидаемого трудового дохода – разрыв с лидерами есть прямой процент недополученного заработка поколения.

Финансирование науки растёт: по данным Бюро национальной статистики, внутренние затраты на НИОКР (научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы) в 2025 году составили 261,5 млрд тенге против 219,7 млрд годом ранее. Прирост номинальный: при двузначном росте цен реальная прибавка скромнее.

Доля науки в ВВП, по расчётам на данных БНС, осталась на уровне 0,16%. У Израиля показатель около 6% ВВП, у Южной Кореи – около 5%, средний по ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) – 2,7%.

Абсолютные суммы тоже малы: 261,5 млрд тенге – около $550 млн, меньше годового бюджета одного крупного западного университета. Но вопрос не столько в объёме, сколько в том, откуда деньги приходят.

Кто платит за казахстанскую науку

Структура финансирования по бюллетеню БНС такова: республиканский бюджет – 81,5% затрат на НИОКР, местный – ещё 0,15%, собственные средства предприятий – 13,0%, прочие средства – 5,0%, иностранные – 0,35%.

Последняя цифра заслуживает остановки: тридцать пять сотых процента – статистический ноль. Страна, объявившая охоту за международными талантами, не привлекает международных исследовательских денег. Для контраста по частным деньгам: в Израиле, по оценке ВОИС, около 92% расходов на исследования несёт частный сектор.

Это разные модели. Когда науку финансирует бизнес, он покупает результат, который собирается продать. Когда её целиком финансирует бюджет, возникает риск превращения в отрасль по освоению средств, где отчёт важнее внедрения. Прямых доказательств такого перерождения статистика не даёт – это авторская оценка. Но косвенный симптом называет Национальная академия наук РК: сокращается доля основного потребителя результатов НИОКР – производственного сектора.

Добавьте географию: на Алматы и Астану приходится 63% расходов на науку, а НИОКР ведут 434 предприятия из 2401 отчитавшихся. Исследовательская экономика страны – два города и четыре сотни организаций.

Норвежская развилка

Возражение напрашивается: сырьевой стране незачем равняться на Израиль, у которого нефти нет. Возьмём страну с нефтью.

Норвегия тратит на исследования около 1,85% ВВП – более чем в десять раз Казахстана, хотя нефтегазовый сектор остаётся её крупнейшей отраслью. Суверенный фонд к концу 2025 года достиг примерно 21,3 трлн крон, почти четыре годовых ВВП. Но ключевое отличие не в размере фонда: рента там не заменила остальную экономику, а профинансировала её – сырьевые доходы конвертировались в исследовательскую инфраструктуру и университеты, которые сегодня сами притягивают иностранные научные деньги.

Казахстан прошёл первую часть пути – фонд создан, рента накапливается. Вторая часть, конвертация ренты в исследовательскую среду, пока не состоялась: это и показывают 0,16% ВВП и 0,35% иностранного финансирования.

Я уже разбирал, почему экономическая независимость измеряется способностью превращать сырьевую ренту в человеческий капитал, а капитал – в производительность. Норвежский пример показывает, что эту развилку проходят один раз.

Главное в статистике – не деньги, а люди

На начало 2025 года в стране числился 22 581 специалист-исследователь. За год приняли 8003 человека, выбыли 6343 – оборот кадров составил 28,1% от численности на начало года.

Здесь нужна точность, потому что цифра легко читается неверно. Выбывшие – не потери науки: 2509 принятых пришли из других научных организаций, то есть часть людей сменила институт и учтена дважды. Куда уходили выбывшие, статистика не показывает; известна лишь причина: по собственному желанию – 3910 человек.

Формально итог положительный: на конец года – 24 241 исследователь, прирост 1660 человек. Наука в Казахстане не вымирает, и утверждать обратное было бы неправдой.

Но структура прироста говорит больше, чем он сам. Из 8003 принятых лишь 1342 пришли после окончания вуза – 16,8%. Пять из шести новых исследователей перетекли из других мест: система в основном перемешивает уже имеющихся людей.

И деталь, у которой нет двойных прочтений. Докторов наук на начало года было 2016, приняли 515, выбыли 526 – стало 2005. Минус одиннадцать: чистая разность остатков, без допущений. Пока финансирование росло, высшая научная квалификация в стране сократилась.

Ещё один показатель почти не обсуждают: эквивалент полной занятости у исследователей равен 0,64 – на науку уходит около двух третей рабочего времени. В пересчёте 24 241 человек дают примерно 15,5 тыс. полных ставок. Научный корпус меньше, чем кажется по головам.

Утечка, приток и честная арифметика

Разговор об утечке мозгов обычно ведут в одну сторону. Данные говорят сложнее. Перелом произошёл: по итогам 2025 года в страну прибыло 7,9 тыс. человек старше 15 лет с профессиональным образованием, выбыло 3,6 тыс., чистый приток – 4,2 тыс.

Но горизонт в один год обманчив: суммарное сальдо миграции специалистов за 2021–2025 годы – всего 374 человека. Пять лет ушли на отыгрыш прежних потерь, а по техническим специальностям сальдо осталось отрицательным: минус 2,1 тыс.

Параллельно работает канал, который в миграционную статистику почти не попадает. По данным Института статистики ЮНЕСКО, Казахстан занимает девятое место в мире по числу студентов за рубежом – 91,2 тыс. человек. Это не отъезд, а отложенное решение: страна вкладывается в человека восемнадцать лет, а конкуренцию за его первое рабочее место ведёт с университетом в другом полушарии.

Государство отвечает: с 10 апреля 2026 года действуют упрощённые визовые правила по списку из 51 профессии, готовится "Алтын виза", работают 30 представительств иностранных вузов. Логика верная, но филиал даёт диплом, а карьерный лифт даёт исследовательская экономика.

Что делать государству

Первое: сменить метрику. "Доля НИОКР в ВВП" не говорит, кто платит и кто остаётся. Целевыми индикаторами стоит сделать долю частного финансирования (13,0%) и эквивалент полной занятости (0,64).

Второе: конкурировать не дипломом, а задачей. Пока недропользователи и квазигосударственный сектор не размещают собственные R&D-заказы (research and development – исследования и разработки) внутри страны, спрос на выпускника остаётся формальным.

Третье: удерживать верхний ярус. Уезжает студент – теряется человек; уходит научный руководитель – исчезает школа, готовившая десятки.

Вместо вывода

Это верно и для каждого из нас: если интеллект – актив, у него есть износ. Мозговой капитал, о котором пишут McKinsey и ВЭФ, не только накапливается, но и обесценивается – от выгорания и отсутствия нагрузки.

XX век подарил странам возможность разбогатеть благодаря тому, что лежало под землёй. XXI век проверяет совсем другое: сумеет ли страна сделать так, чтобы самые талантливые люди захотели остаться именно здесь.

Месторождение не спрашивает, комфортно ли ему. Человек спрашивает каждый день – и отвечает ногами.